О принципах психосоматики я узнала около 10 лет назад – благодаря моему первому психологу Марии Ракитиной. После этого ушла ипохондрия, которой я страдала лет с 30: мне было важно осознать, что все имеет смысл, и что выздоровление зависит не только от компетентности врача, но главное – от меня самой.
Я очень рада, что Мария согласилась на этот разговор: мало у кого настолько долгий и обширный опыт работы с психосоматикой, особенно методом эмоционально-образной терапии (ЭОТ), о которой я тоже планирую сделать материал.
Но начать мне хотелось с того, как Мария начала заниматься психосоматикой. Об этом – наше первое и, надеюсь, не последнее интервью.
- Кем ты работала до того, как стать психологом и как пришла к этой новой работе?
- У меня хорошее экономическое и юридическое образование. Я работала в финансовой сфере: главным бухгалтером, аудитором, финансовым директором. Был карьерный рост, меня приглашали и переманивали – высокие должности, очень крупные компании. Все это выглядело очень амбициозно, но я не любила то, чем занималась. А когда это не твое...
При этом у меня была подруга, которая из творческой деятельности в 45 лет переквалифицировалась в бухгалтера, и ты бы видела ее счастливые глаза, когда у нее стало получаться! Это было ее осознанное решение: как же я люблю эти циферки, эти массивы информации, а раньше занималась какой-то творческой ерундой. Но у меня неудовлетворение росло – внутренний такой крик, который я все время заглушала в себе: я не хочу работать, не хочу это делать!Я вижу это и в своей истории, и в историях других людей: когда идешь не туда и делаешь не то, к чему ты предрасположен и через что действительно можешь быть полезным миру, жизнь начинает тебя подталкивать – прежде всего изнутри, через недовольство.
Но я себе давала право не работать только в болезнях, и они шли одна за другой. С какими-то я справлялась, какие-то заглушала. Но когда началась аутоиммунная крапивница, я уже могла только лежать на больничных койках: приступы, реанимации, состояния, с которыми ничего нельзя было сделать. Благодаря супер-страховкам я лежала в крупных клиниках Москвы, но никто не мог найти причину. Это было очень страшно, ведь из больницы я вылезти не могла, только переоформляла госпитализации. Постоянный отек Квинке, постоянная угроза жизни, сильная гормональная терапия – сопутствующие заболевания росли как снежный ком.
И в какой-то момент даже муж попросил: «Ну разберись ты в себе, что не так». Тогда я была далека от психологии, но возраст около 30 лет – тот самый, когда нужно определяться: взрослый внутри уже сформировался, и жизнь подталкивала меня к решению. Я до сих пор помню холл в больнице, где у меня выступили слезы, и я закричала мужу, что больше не хочу работать. И сначала, в том возрасте и в тех реалиях, я воспринимала это так, будто в принципе не хочу работать – такая женщина-девочка, которая не хочет зарабатывать деньги.
Муж сказал: «Все, завтра звонишь начальнику, и ты больше не работаешь, сохрани себя для меня». И уже через пару дней нашелся врач, который немного привел меня в норму, я перестала быть в постоянном коллапсе, перестала скатываться в бездну жутких состояний. Потом появился препарат, на котором я смогла держаться.
Как я уже говорила, сначала я думала, что просто не хочу работать. Но через какое-то время без работы сделала ремонт, переехала в дом и поняла, сколько во мне энергии. И я сказала мужу: «Не могу сидеть без дела, но теперь буду заниматься только тем, что мне интересно. Пойду получать новое образование».Тогда я была далека от психологии и ничего не анализировала. Но меня все равно поразило, как быстро изменилась ситуация: после целого года ужаса стоило мне принять решение не работать, как сразу появился свет в конце тоннеля, и стало легче.
Этот роман с крапивницей у меня продолжался еще лет 6, но уже не был таким пугающим. За это время я получила общее психологическое образование, потом образование клинического психолога, а затем заинтересовалась психосоматикой, потому что много болела и очень боялась болеть. Это была та область, которая вызывала у меня ужас. Я боялась, что будет болеть мой ребенок, что буду болеть я, что не справлюсь.
И позже, в духовных учениях, я встретила мысль, что наши страхи указывают на наш самый главный потенциал, который требует раскрытия в нас. В тот момент я уже занималась психосоматикой. Для меня стало жизненно важно и смертельно опасно не слышать и не слушать себя.
Я выбрала эту специализацию в клинической психологии и стала активно ее изучать. Сначала я изучила все накопленные научные знания по психосоматике, прошла это в университете. Там я не нашла ответов на свои вопросы, но получила хорошую базу. Потом стала изучать практические методы и приемы, искать, что действительно работает, и оставляла это себе. И я помню, как тогда завершилась эта история с крапивницей.Я помню, что столкнулась с очень тяжелыми чувствами, о которых раньше не подозревала. Они были глубоко вытеснены на бессознательный уровень. В какой-то момент я напрямую встретилась с ними и поняла, насколько это больно. Уже тогда я знала, что именно они лежат в основе крапивницы – это классическая картина: страх отвержения, ощущение «со мной так нельзя», внутренний протест.
Тогда я нырнула в эти чувства, полностью их прожила, осознала, отреагировала этот опыт и нашла внутри себя решение. Я помирилась с людьми, с которыми была в ссоре. Уже в тот момент я знала, что это последний день моей крапивницы, так и произошло. Я знала, что мы с ней прощаемся, что информация донесена и осознана.
Конфликт с этими людьми стал триггером для запуска крапивницы. Причем я даже не осознавала, насколько сильная боль тогда, много лет назад, возникла внутри меня во время этой ссоры. Основа этой боли – сверхсильная реакция на отвержение – конечно, была заложена раньше, но именно их отвержение стало триггером и вывело эту детскую боль на уровень сознания.
- Суть психосоматической теории Рике Хамера?
- О, это интересная, я бы так сказала, объясняющая психосоматическая модель. Объясняющая – потому что в ней самой нет трансформационной, исцеляющей работы. А осознание причины иногда может помочь исцелению, иногда нет.
Согласно идеям Рике Хамера, болезнь – это реакция тела на сильный внутренний конфликт. Подобную связь между психикой и телом описывали и другие теории, например теория вегетативного невроза Франца Александра и теория конверсии Зигмунда Фрейда. Хамер объяснил этот механизм через эмбриологию. На раннем этапе развития зародыша формируются три эмбриональных листка – энтодерма, мезодерма и эктодерма. Из них развиваются все ткани и органы.
Хамер предположил, что каждый эмбриональный листок связан с определенными зонами мозга, которые контролируют происходящие из него органы и ткани. По его модели, при переживании определенного типа конфликта активируется соответствующая зона мозга, что приводит к изменениям в связанном с ней органе. Энтодерма связана с конфликтами выживания, старая мезодерма – с конфликтами угрозы, новая мезодерма – с конфликтами самооценки, а эктодерма – с так называемыми территориальными конфликтами и конфликтами контакта. (В рамках его концепции мезодерма рассматривается как два функционально разных слоя – старая и новая мезодерма, поскольку они связаны с разными типами конфликтов и разными зонами мозга.)
Предполагается, что, наблюдая изменения в органе или ткани, можно предположить тему биологического конфликта, на который отреагировал организм и в результате которого возник симптом болезни.
Германская новая медицина (ГНМ), а также Биологика Роберто Барнаи (основана на теории Рике Хамера) стали для меня важной встречей в психосоматике. Именно через них у меня впервые появилось понимание психосоматических взаимосвязей: процессы происходят не случайно, между психическим состоянием и физическими проявлениями существуют причинно-следственные связи, их можно наблюдать. И главное – эти причинно-следственные связи, по моему опыту, часто полностью соответствовали таблицам Хамера. Для меня это был подарок судьбы. Это стало первым опытом, который ясно показал: между психикой и телом есть логические взаимосвязи.
Оставалось непонятным, что делать, если не удается распознать эти взаимосвязи, и как быть, если они обнаружены, но одного понимания недостаточно и требуется глубокая внутренняя трансформация, чтобы изменить болезненные реакции.
Дальше мой путь был связан с поиском ответов на эти вопросы. Но уже тогда я начала много говорить и писать о психосоматических связях, у меня горели глаза, потому что стало ясно: болезни не случайны. Именно через Биологику и ГНМ я пришла к этому выводу, и мне хотелось донести его до других. И люди откликнулись: у меня появилась многотысячная группа в социальных сетях, где мы вместе проверяли эти знания, наблюдали закономерности, подтверждали, опровергали, обсуждали. Это было очень интересное время.
Я продолжала профессионально развиваться, у меня было очень много людей на консультациях, сотни кейсов. Соответственно возникали все новые и новые вопросы. В поисках решений я пришла к эмоционально-образной терапии (ЭОТ) Николая Дмитриевича Линде – моего любимого учителя.
Именно здесь я нашла ответы на те вопросы, о которых говорила выше. Я предполагаю, что впереди будет еще немало новых задач, и мой путь исследования продолжится. Но сила ЭОТ в том, что сам метод позволяет находить ответы о причинно-следственных связях через прямой контакт с бессознательным личности на языке образов – буквально вести с бессознательным диалог.Сейчас на закономерности Биологики я смотрю скорее с позиции теории конверсии Фрейда: симптом – это символическое выражение внутреннего конфликта, источник информации о нем. В этом случае символом выступает сам орган и его биологическая функция. Если, например, у человека страдает кожа, то, чтобы выйти на психологическую основу симптома, иногда достаточно задать себе вопрос: «Какова биологическая функция кожи? За что она отвечает?» За контакт с окружающей средой. И тогда возникает следующий вопрос: «Какой именно контакт нарушен? С кем? Почему? Какое недавнее событие нашло отражение в этом симптоме?»
Психосоматика известна более 100 лет, крупные специалисты давно видели связь психики и тела. Теорий психосоматики существует много, и я постоянно вижу около 10 в своей работе, в каждой ситуации могу отследить и описать 2–3 механизма. Теория подавленных эмоций, теория проявления внутреннего конфликта, теория родительских запретов, продуктом которых мы являемся, и пр. Это и есть внутренние причины, на которые обращают внимание психосоматологи. Но до сих пор нет единой теории и масштабных исследований.
Исследования по психосоматике существуют, их много, но они точечные и разрозненные, с высокой долей субъективности. Главная проблема научных исследований в этой области – невоспроизводимость экспериментов. В личных процессах много субъективного, нельзя обеспечить 100% объективную повторяемость.
Одно я могу сказать точно – и сотни, даже тысячи случаев это подтверждают – симптом не враг, а источник информации.
Он доставляет дискомфорт, боль, вызывает много страха, даже может убить, но при этом передает информацию о нерешенной психической проблеме. И делает это так навязчиво, что закрыть глаза на нее уже не получится. Но если решить проблему, поменять в себе то, на чем «залип», симптом уходит.Прямо перед интервью я получила очередную обратную связь о случае хронического цистита, девушка постоянно сидела на антибиотиках. Возникло предположение, что заболевание связано с конфликтами с матерью, которая достаточно несдержанна в эмоциях. Девушка вспомнила, что всем приступам предшествовали скандалы с ней, и решила это исследовать. Работа была непростой, но все получилось: девушка приняла внутреннее решение, после чего в течение 2 дней симптомы ушли и больше не возвращались. Она сдала анализы, и результаты показали норму.
– Получается, само мироздание ведет нас к гармонии и уравновешенности?
– В то, что мироздание может вмешиваться и направлять нас, я верю и постоянно это замечаю. Оно пытается куда-то нас вывести, но к нашему предназначению или только к разрешению внутренних конфликтов – я не берусь утверждать. После решения внутреннего конфликта наступает покой, появляется спокойное удовлетворение самим процессом жизни. Человек начинает по-настоящему в ней присутствовать, начинает слышать свою душу – я так это называю. Появляется контакт со своими чувствами и желаниями, и именно через них мы часто выходим к своему пути. В тот момент, когда ты поворачиваешься в сторону своего дела, все вопросы исчезают: ты просто действуешь. Исчезают сомнения «то ли я делаю», «нужно ли работать», «нужно ли это делать» – их больше нет.
– Десять лет назад ты крайне скептически относилась к идее реинкарнации, к бессмертию души. Но в последние годы я не вижу в тебе такого скепсиса.
– Жесткость в позициях ушла – это взросление. Я допускаю, что все это может существовать. Мне импонирует эта идея, при этом я не вижу доказательств. Для меня это скорее похоже на иллюзию. Однако Бога я тоже никогда не видела, при этом в его существование верю – как будто ощущаю его внутри, в своем выборе, в какой-то внутренней человечности, которая больше, чем просто биология. Хотя я, конечно, далека от просветления – мой фонарик освещает только ограниченные области бессознательного.
Иногда я говорю людям, что причина конфликта может находиться где угодно: в детстве, в семейной системе, в генах, в сценариях, которые откуда-то копируются, даже в прошлой жизни – откуда мы знаем. И я могу работать в рамках любой из этих метафор.
Когда человек говорит: «Это как будто я, но в другой жизни», я не вижу смысла вмешиваться в метафору, через которую он воспринимает себя и свою жизнь. Я лучше буду говорить с ним на его языке.
Для меня образы из прошлой жизни или из детства – это про одни и те же процессы: про травму, про забытое, вытесненное, непроработанное. И через эту метафору, через этот образ появляется возможность залечить рану. А где она возникла, как устроена наша жизнь и продолжается ли она после смерти – я не знаю.
У меня был очный клиент, мужчина, он пришел с болью и тяжестью в ногах. Одна болела немного, а другая – очень сильно. Он уже был у флеболога, сделал УЗИ, даже ходил к остеопату. Тот сказал, что боль связана с шейным отделом позвоночника, и работал с ним около года, но ничего не изменилось.
Я предложила: «Почувствуй, как будто перед тобой стоит твой симптом, и встань на его место». Он встал и говорит: «Как будто нога прострелена». На предложение сделать то, что просит тело, он просто лег. И продолжил: «Это странно, но я чувствую себя солдатом. Как будто одну ногу мне оторвало, а вторую прострелили».
Вот что это такое? Подобного опыта у него не было, и я стала искать объяснение через метафору. Мы ведь работаем с нематериальной сферой – психикой, энергией, душой. Подбираем язык для того, что существует внутри тела и вокруг него.
Я объяснила это так: ты связан с какой-то историей. Возможно, это родовой сценарий, они передаются и иногда дают о себе знать через симптомы. Анн Анселин Шутценбергер посвятила жизнь исследованию этих процессов.
Однозначно, есть какой-то незавершенный опыт внутри тебя, который проявился под действием триггера. С этим важно работать – осознавать, признавать и разотожествляться. Реальность уже другая, надо разорвать внутренние связи с прошлым.
Мы поработали, и боль ушла в тот же день и больше не возвращалась. Прошло уже 5-6 лет.
Бывает, что человек внутри себя начинает проживать чужую историю как свою собственную. Под действием триггера она как будто оживает. Прописана ли она в ДНК или мы как-то это считываем из пространства – вопрос открытый. Но если я оказываюсь в ситуации, которая воспринимается как угроза и совпадает по ощущениям с этим чужим опытом, я начинаю чувствовать себя тем человеком и проживать те же эмоции, словно это происходит со мной. Потому что внутри нет собственного способа реагирования в таких обстоятельствах. Тот человек, возможно, проживал эти чувства до самой смерти, и они так и остались незавершенными, как будто «зависли» в родовой системе.
Этому посвящены целые труды трансгенерационных психологов. Я уже упоминала Анн Шутценбергер, рекомендую ее книгу «Синдром предков». Она исследовала, как неотреагированные чувства предков передаются потомкам и помогала людям выходить из тяжелых физических и психических состояний и болезней.
Мы – продукт мира, огромного количества поколений и жизней. Возможно, своих, возможно, чужих. Но сейчас существую я сама, отдельная от всех, проживающая свою автономную жизнь. Чей-то чужой сценарий мог проявиться внутри меня, но решение я ищу для себя. И, возможно, тем самым я решаю что-то и для своих предков, и для каких-то параллельных реальностей, и для мира в целом.
Я отдаю себе отчет, что мы ничего об этом не знаем. Но мы видим результат: решать проблему внутри себя возможно – это факт. Спаси себя – и тысячи вокруг тебя спасутся. Это наблюдаемый факт, он работает. Проверьте.
– Решение проблемы внутри себя может повлиять на близких? Они могут измениться вместе с тобой?
– Я такое видела. Меняются отношения, меняются люди. Даже те мамы и папы, которые казались абсолютно несгибаемыми. Меняется ребенок – меняются и они. И ты думаешь: неужели это моя мама, во что же такое прекрасное она превратилась и почему раньше этого не происходило.
Вся наша зеркальная система настроена на считывание опыта. То же самое с симптомами у детей – они проходят, когда родители решают свои психологические проблемы. В системной психологии есть представление, что ребенок – носитель симптома всей семейной системы. И когда мама решает свою проблему и проговаривает ему это решение просто шепотом ночью, его бессознательное это считывает. И вдруг оказывается, что ребенку стало легче, симптомы ушли. Ведь симптом был не просто раздражением кожи, а проявлением внутреннего напряжения в семье. Например, раздражения мамы на папу.
Каролин Эльячефф (французский детский психиатр и психоаналитик) в книге «Затаенная боль» описывала свою работу с оставленными детьми. Как эта разлука негативно влияла на их состояние и как дети начинали восстанавливаться, если произошедшую ситуацию ребенку проговорить – даже если он пока ничего не понимает, даже если это делать, когда ребенок спит.
Заключение от Марии Ракитиной
Хочется сказать нечто освобождающее, показать: все это не зря, и на болезни можно смотреть не только как на врагов, но и как на союзников.Когда я увидела связь болезни с психологическим конфликтом у себя самой, это стало переломным моментом, все остальное тогда как будто остановилось. У меня загорелись глаза: я не жертва, я могу влиять на свое состояние. И эта ответственность – не наказание, а дар – возможность влиять.
Даже сама мысль, что на свое здоровье можно так влиять, уже выводит из позиции жертвы. Но посмотри, как часто люди реагируют на это негативно – со страхом, с агрессией, с нападками на психосоматику. Почему? Ведь можно просто об этом задуматься. Никто не привязывает тебя к креслу и не заставляет работать над собой.
Откуда этот протест? Это внутренняя жертва, которая кричит и сопротивляется? Это ментальные ловушки, которые шепчут: «Нет, так нельзя. Не трогай это»? Это желание остаться в жестких рамках какой-то системы, быть послушным мальчиком или девочкой? Все возможно, и каждый имеет на это право. Как и право выбирать – что работает лично для меня.
И я абсолютно против негативного отношения к медицине и фармакологии. Там тоже бывают ошибки – как и в любой науке. И многое зависит от конкретного специалиста. Но медицина дает возможность выжить – и это сверхценность! Она поддерживает тогда, когда ты еще не можешь повлиять на свое состояние. Если бы не препараты, меня бы давно не было.
Но до того состояния, в которое я себя загнала, я дошла потому, что была к себе глуха. И прежде чем я смогла себя услышать, я жила на четырех гормонах и с четырьмя аутоиммунными заболеваниями. До этой степени мне нужно было себя довести, чтобы наконец увидеть: кто я есть и чего я на самом деле хочу. И я всей душой благодарна медицине за то, что она поддержала мое тело, пока я наконец смогла услышать свою душу.Это было интервью с психологом Марией Ракитиной
